Дом престарелый

Наш человек в Риге рассказывает о том, каково это — жить в доме с душой вместо душа и привидением вместо консьержа.

Немцы много чего построили в Риге, да и сами предпочитали жить в домах просторных и светлых. Прямо у вокзала начинаются растительные узоры и элегантные орнаменты югендстиля. Квартал за кварталом следят за тобой горгульи и маски на барельефах — как же тут поселиться в серии П-44, когда такое вокруг? И я не удержался — нашел памятник архитектуры, да не один, а целый комплекс — Форбургский квартал. Выбрал столетний дом с душой вместо душа и привидением вместо консьержа.

125 Иллюстрация: Анастасия Тимофеева

Чемоданы по винтовой лестнице мне помог донести риелтор: «Сейчас ремонт, через три месяца закончится. И будет лифт». Я поверил, ведь тут не Москва — нужно расслабиться и не ждать подвоха. «В доме есть управляющая. Она за всем следит», — продолжал внушать надёжность агент.

Квартира управляющей состояла из пяти комнат, по огромной собаке породы хаски в каждой. Сама управляющая, очевидно, видела, как рыли котлован этого памятника архитектуры — в комплекте ветхие руки и пронзающий взгляд ведьмы. Вопрос про завершение ремонта вылетел из головы — полгода прошло, как я вселился. Реставрация замирала летом, чтобы с новой силой возобновиться в самые дожди. Строители сменяли друг друга, хором проклиная скупую управляющую.

Весной с потолка потекло. Ветхие перекрытия надо менять, но по графику — обновление лестницы. Поручнями и балясинами занялись два близнеца Джеффри Лебовски. Под первый альбом Creedence друзья продвигались на один нанометр в день. Шлифовка перил уперлась в январские морозы — продолжать нельзя, дерево треснет — в подъезде нет отопления, а оконные рамы вытащили еще в мае.

Начался ремонт фасада. В миг возвели леса, натянули сеть, принесли краски и кисти. Каждое утро в окне болтались чьи-то сапоги на фоне набережной.

Как нож в спину — газовый котел в квартире перестал топить, потому что забилась вентиляция. Пришёл трубочист, позвал друга — я много латышских слов выучил за это время, но почему они смеялись, показывая попеременно на дом и на меня, так и не понял. «У дома почти нет крыши. Это не черепица, а картон», — трубочист уехал, а я так и не успел потрогать его за золотую пуговицу.

Каждый визит к домоправительнице содержал разговор о стране и мире. О ремонте не говорили — там оставалось работы на пару дней. Когда лестница была готова, стекла возвращены в рамы, а в подъезде включили свет, в окне спальни появились люди. Начался ремонт фасада. В миг возвели леса, натянули сеть, принесли краски и кисти. Каждое утро в окне болтались чьи-то сапоги на фоне набережной. Надо признать, работа спорилась, и мало кто мог предположить, что к октябрю они не успеют. Леса решили оставить до весны, сеть тоже.

Звук ручья не приснился — в три утра бурный поток хлынул из лампочки под гипсокартонным потолком. Этажом выше — коммунальная квартира без ремонта: лило из ванной того соседа, который улетел в Израиль и не оставил ключа. Тут же — гостинка другого соседа, но ему от потопа убытков нет, а еврею так ведь и надо. То есть всех жильцов в принципе устраивает ремонт длиною в жизнь. Никто, кроме психованного москвича, не будет ругаться с управляющей, торопить строителей и вообще — портить благостное течение событий в изношенном памятнике модерна. Два года изящных горгулий красили дешевой краской, белили потолок и изнашивали бюджет дома на сомнительные реновации. И дело ещё живет. Совсем  скоро установят лифт.

Роман Погодаев

19.10.2016