Гордые лютеране против фальшивых мушкетеров

Наш человек в Калифорнии Коля Сулима о главном отличии постсоветского жилья от американского

Я однажды был в месте, которое мог бы классифицировать как показательный образец американской недвижимости. Как пример, который поможет понять одно глобальное отличие постсоветского жилья от американского, разницу мировоззрений.

81 Иллюстрация: Анастасия Тимофеева

На берегу залива, длинного, как сабля, стояло пять деревянных домов в один этаж, недалеко друг от друга. Участок земли в пару гектаров спускался прямо к воде. Старые, как мир, платаны стояли грозно и непоколебимо. Через постриженную лужайку шла дорожка из вросших в землю камней, она вела к коммунальной пристани. Дощатый настил позеленел от времени и морской воды, как и медные водопроводные краны. На низких платформах, поставленных на колеса, лежали моторные катера и каяки, еще там был невысокий кран для спуска лодок на воду.

Внутри дома пахло старым деревом, из окна тянулся тонкий запах нагретой травы. Везде лежал полумрак и ощущалась прохлада, как в погребе. Хозяева собрали большую коллекцию медной посуды, которая горела медленным огнем на стеллажах над камином. Массивные альбомы с фотографиями парусных судов, низкая плетеная мебель и грубоватая посуда из толстой керамики, раскрашенная цветами. Это был сумрачный дом с призраками, каким я всегда представлял себе жилье какого-нибудь высокомерного протестанта с негнущейся спиной. В то же время там, как в церкви, ощущался вес труда и любви, оставленных хозяевами за семьдесят лет со дня постройки.

В сороковых годах прошлого века несколько семей в складчину купили этот участок земли и построили на нем свои дома. Подвели коммуникации, сколотили пристань, постепенно расстраивались и расширялись. В свободное время пропадали в океане. У них родились дети, потом внуки. Несколько тысяч долларов, вложенных в покупку участка, выросли до нескольких миллионов в нынешних ценах. Никому из них не приходило в голову разбить здесь грядки или поставить парники. Кто растит картошку в стране, где она всегда в наличии? Они купили участок в прекрасном месте. Земля эта будет принадлежать их внукам и правнукам до тех пор, пока те не решат его продать – и точка.

Мы привыкли жить в состоянии неопределенности и готовности встретить невзгоды с тревожным чемоданчиком в руках.

Американское общество возведено на этом принципе, как на сваях, и если их выбить, все рухнет. Сколько раз из-под нас выбивали любую опору? В результате мы привыкли жить в состоянии неопределенности и готовности встретить невзгоды с тревожным чемоданчиком в руках. Государственное жилье, полученное после десятилетий мыканья по коммунальным хатам, строительные кооперативные квартиры, подобие масонских лож, куда пропуск был лишь самым доверенным лицам, ну а простым смертным снова приходилось ждать.

Не принимать же за полноценное жилье дачные домики, поставленные на шести сотках? Само по себе понятие «дача» является настолько уникальным явлением, что каждый раз, общаясь с американцами, мне приходится вводить их в курс дела при помощи краткой лекции по советской истории. Не коттедж, не поместье, не арендованный летний домик, а строение на крохотном лоскуте земли, доступное взгляду любого прохожего, с рудиментарным отоплением, да еще и отключаемое от подачи воды на зиму. Чтобы понять саму идею, необходимо сперва понять советскую концепцию отсутствия права личной собственности на что бы то ни было. Идея дачи, кстати, оказалась блестящей: мало того что были задаром освоены малопригодные для жизни пригородные территории и заняты миллионы граждан, так еще и земельный налог взимался.

А какова среда нашего обитания? Городские квартиры в панельных многоэтажках?

Мы с вами еще при нашей жизни застанем окончательный закат идеи о том, что жить в бетонных коробках имеет хоть какой-то смысл – полезная площадь, десять минут до метро, недалеко до офиса, перехватывающая парковка, шаговая доступность.

Натяжные потолки, как последняя нота в этой макабрической симфонии. Китч, уныние и смерть.

Загородные коттеджи болеют теми же болезнями. Евроремонт и стеклопакет. Только послушайте, как звучат эти слова, и получите представление о том, что за ними скрывается: пластиковый плинтус, гипсокартон, ламинат, жалюзи и роллеты. Натяжные потолки, как последняя нота в этой макабрической симфонии. Китч, уныние и смерть.

В этом перечне нет ни капли жизни, одна мертвая материя, которая вроде бы должна символизировать преуспеяние, а на самом деле только отражает желание форсить наспех, пока можно. Архетипический Михаил Боярский в архитектуре и интерьерах, фальшивый мушкетер короля. Вся эта жадная крикливая роскошь, не имеющая ничего общего с хорошим вкусом, лепнина, позолота, балдахины и ковры – служат для самогипноза хозяев, вцепившихся в свои завитушки, чтобы обрести смысл существования. Кто знает, сколько еще продлятся спокойные времена?

В этом нет вины самих хозяев – ни у них, ни у их предков до седьмого колена не было той необходимой, главной, уверенности: что не придут и не отнимут. Для этого требуется несколько поколений – которые станут осматриваться не спеша, проживут в этом доме несколько десятков лет, вырастят детей, достроят необходимое и снесут ненужное, и передадут дальше, чтобы цикл повторился. Только через несколько таких оборотов пригородные усадьбы какого-нибудь Рублево-Успенского шоссе станут напоминать дом у залива Тамалес, в котором я провел два прекрасных дня.

Коля Сулима