Новый Карфаген

Новый Карфаген – вот что такое Москва. Из всех городов на слуху именно «нерезиновой» достается больше всего. Там без конца сносят, чтобы вдвое застроить освободившееся место. Почему?

Есть два способа обходиться с прошлым. Скажем, в Англии историческую застройку берегут, не разрешая хозяевам вносить даже минимальные изменения в здания. Всё, до последнего оконного шпингалета, охраняется законом. На это жаловалась супермодель Водянова, будучи замужем за лордом и владея старинным особняком в каком-то Зажопшире.

117 Иллюстрация: Анастасия Тимофеева

Есть другая крайность, ею и прославились московские власти. Например, поджигать «Манеж» ради подземной парковки, плевать на Шуховскую башню (авось проржавеет и сама упадет), сносить последние образцы конструктивизма. Да, и троллейбусные линии тоже под нож. Красиво горят библиотеки, и в этом есть свой символизм: знание опасно, от него у людей случается собственное мнение и критическое мышление — болезни очень вредные. В этом подходе есть что-то от Нерона – разве что размаха не хватает. Зато никто не торопится, да и город не деревянный, весь не подожжешь.

Петербург сумел отбояриться от газпромовского «Охты-центра», проект перенесли за девять километров от исторического центра, и за это жителям низкий поклон. Глядишь, при нынешней динамике нефтяных цен у монополиста кончатся деньги, и вместо небоскрёба построят какую-нибудь икею. «Или ишак сдохнет, или султан умрет». Отстроенный после войны Минск, стерильный социалистический город, продолжают кромсать крепкой крестьянской рукой, но, слава богу, без щедрого «раззудись плечо», свойственного россиянам. С другой стороны, Минск куда меньше по размерам, и любая архитектурная дрянь сразу занозит глаза. Я пишу только о городах, где бывал лично, у вас свои примеры.

Ясно одно — москвичам повезло меньше всех. Вот они снова горюют и пишут онлайн-петиции в защиту своего города с привычным результатом — приезжают бульдозеры, на них – гуманоиды с деревяшкой в груди, и всё сносят.

Смотреть на стеклянную призму во дворе Лувра по-прежнему тошно, хотя за 30 лет можно было бы и привыкнуть.

Любая дискуссия на эту тему вызывает реплики в духе: «город должен развиваться». В пример приводят Эйфелеву башню, против постройки которой когда-то восстала половина Парижа (если бы от кривотолков появлялась ржа, бедная башня давно бы рухнула). Во-первых, таких примеров раз-два и обчелся, во-вторых, я не припомню сопоставимых архитектурных чудес ни в одном из старых городов. Не вписываются они в контекст, хоть плачь. Старое должно соседствовать со старым, новое – строиться набело. Смотреть на стеклянную призму во дворе Лувра по-прежнему тошно, хотя за тридцать лет можно было бы и привыкнуть. В Москве и того нет. «Москва-сити» выглядит типичным набором пузырьков с духами, все наелись этой сингапурщины до тошноты.

Трудно удержаться от рефлексии на тему: какая идея лежит в основе этой кропотливой работы? Этого планомерного обращения города с характером и историей в бессмысленный набор «пространств»?

Москва — мачеха крутая, и полюбить её непросто.

Конечно, жадность. Она даже бесконечней глупости. Власти мечтают превратить город в огромную торговую палатку, соску. Так муравьи пасут колонии тли, чтобы получать сахар – если вообразить муравьёв, которые валят деревья, чтобы посадить новых, погуще, и развести больше тли.
Что, если уничтожение Москвы – кармическое возмездие? Город-то символический — рубиновые звезды на Спасской башне, сигналы точного времени, я сам на этом вырос. Но стоит только подумать о том, сколько зла благословили эти звездочки, как на ум приходит разное. Вы понимаете, куда я клоню.

Или это страсть неандертальцев к разрушению непонятного, того, что не укладывается в голове? Желание ребенка уничтожить то, что вызывает дискомфорт? Не получив конфеты, он кричит, что ненавидит родителей и в эту секунду искренне верит в свои слова. А Москва — мачеха крутая, и полюбить её непросто.

Традиция уничтожать чуждую культуру появилась у человечества в незапамятные времена, когда племя победителей старалось стереть с лица земли любое упоминание о врагах – для надежности, чтобы чужому семени больше не на чем было расти. Мы это уже проходили при октябрьских событиях сто лет назад, но, как пишут сейчас на автомобилях, «можем повторить». Москва всегда была в авангарде: там начали повторять, не откладывая в долгий ящик.

Потомкам до сих пор невдомёк: что такое город, если не корова? Перестала доиться? На колбасу её.

По-моему, помимо очевидных причин, есть и скрытая, лежащая в области подсознания. Крестьяне, хлынувшие в города после октябрьского переворота и гражданской войны, так и не нашли себя там – слишком мало времени у них было на перестройку морали и менталитета. За сто лет полюбить урбанизм после многих веков аграрной жизни невозможно, человеческое сознание так быстро не адаптируется. Прочтите рассказ О. Генри «Квадратура круга», там отлично описаны страдания деревенского жителя в мегаполисе.

Мне кажется, то, что теперь происходит в городах, имеет отношение к этому феномену. Паранойя, дискомфорт и ненависть родителей, вырванных из привычного деревенского уклада и пересаженных в тесные городские клетки, передалась их потомкам. Тем до сих пор невдомёк: что такое город, если не корова? Перестала доиться? На колбасу её. Никакой иной ценности в городе-герое, они, похоже, не видят.

Коля Сулима

08.06.2016