Жить в России

Нет никакого смысла жить в моем городе. У него нет никаких преимуществ, кроме одного-единственного, да и то весьма сомнительного. Саратов – усредненное состояние страны. Тот, кто живет в Москве, находится на одном полюсе, живущий в заброшенной деревне Алтайского края – на другом.  Но если ты живешь здесь, ты живешь в России.

В моем городе есть всё, чтобы быть красивым, богатым и процветающим. Мой город уродлив, беден и болен. В общем-то, так продолжается уже двадцать лет, но раньше были хоть какие-то иллюзии, надежды на то, что когда-нибудь здесь будет по-другому. Хотя, может быть, просто мы были молоды. Так или иначе, последние годы ощущаешь себя персонажем романа Филиппа К. Дика. Главным кошмаром этого гениального шизопараноика было угасание и распад окружающего мира. И вот мы в самом центре этого кошмара, и нет волшебного убика, чтобы вылечить наш мир.

Нет никакого желания выйти вечером в центр погулять. Куда гулять, зачем?

Старые, живые дома сносят, чтобы воздвигнуть на их месте бредовые сооружения архитекторов-недоучек, не доигравших в кубики и пирамидки в детстве. И всё, что строится, начинает сыпаться еще до окончания строительства. Старые деревья спиливают, а на столбы вешают кошмарные пластмассовые вазоны с чахлой геранью. О чем говорить, если в городе нет, кажется, ни одного целого крыльца – что в магазинах, что в офисных центрах. Никто не чинит их, и в самом деле – зачем?

Проспект, пешеходную улицу, вроде бы, по-прежнему заполняют толпы летними вечерами, но что люди там делают – понять невозможно. Пятнадцать лет назад летние кафе шли вдоль пешеходной зоны сплошняком, и ни одно не пустовало. Сейчас их осталось, по-моему, штук десять на все три квартала.

Нет никакого желания выйти вечером в центр погулять. Куда гулять, зачем? Что увидеть, куда прийти? Апофеоз этого nowhere to go – Новая набережная, полтора километра пустоты. И на старой-то сейчас делать нечего, а уж это… Безумнее этой затеи, пожалуй, только «прогулочная зона для инвалидов» в сквере на Рахова – квартал ярко-желтых уродливых железных поручней. И там же – китайские детские площадки, чтобы дети свободно могли дышать свежим бензиновым перегаром. Конечно, не во дворах же их ставить – дворы нужны, чтобы парковать автомобили.

У нас есть деньги, но всё, что мы в состоянии с ними сделать – это выбросить в мусор.

Автомобилей, кстати, с каждым годом всё больше. Растет благосостояние народа. Правда, если гулять пешком, сразу видно, каким именно образом оно растет. На каждом шагу «деньги без поручителей и залога» — в расплодившихся отделениях неведомых банков, ларьках, объявлениях на заборе и просто трафаретом на стене.

Короче говоря: да, именно так. Мы можем всё, и мы не можем ничего. У нас есть деньги, но всё, что мы в состоянии с ними сделать – это выбросить в мусор. Ни у кого нет ни понимания, как исправить хоть что-то, ни желания это делать. Выученная беспомощность? Да, это мы.

В России надо жить долго. Или не жить тут вообще – это уж каждый для себя решает.

Зачем я все это написал? Да так, старческое нытье, ничего больше. Единственное, чего бы я не хотел, — это чтобы этот текст был воспринят как очередной пафосный пост в духе «вставай, поднимайся». Я действительно не знаю, где приобрести убик. И я не верю, что этим убиком являются выборность власти, теория малых дел или всеобщее неравнодушие. Честные выборы дадут нам очередного проходимца, малые дела дают малые результаты, а неравнодушие привносит дополнительную ненужную истерию в окружающий ландшафт.

В России надо жить долго, и в Саратове тоже. Или не жить тут вообще – это уж каждый для себя решает. Впрочем, что я говорю – большая часть тех, кого я знаю, давным-давно сделала свой выбор. И это правильно, наверное. Только не спрашивайте меня, пожалуйста, далекие друзья, что я тут до сих пор делаю. Я и сам не знаю. Я тяжел на подъем, и если не свалил, когда это еще имело смысл, то теперь уж тем более вряд ли.

Подожду, погляжу, что будет дальше.

Алексей Соколов

Редакция не несет ответственности за содержание авторских колонок. Более того, редакция не всегда согласна с мнением автора, с его суждениями, в т.ч. и о третьих лицах, с его стилем изложения, но очень уважает свободу слова.