ЗВЕРИНАЯ НАТУРА

Вот уже несколько лет я живу в доме, квартиры в котором носят статус служебных и раздаются молодым университетским сотрудникам с кандидатскими степенями. И хотя суммарный IQ одного только нашего этажа – как у небольшой европейской страны, существует все-таки одна бытовая проблема, решения которой не находят даже лучшие соседские умы с высшим юридическим образованием. Этот неразрешимый вопрос бытия – домашние питомцы, которых сердобольное ученое сообщество с завидной периодичностью пригревает, но дух и буква договора о найме жилого служебного помещения категорически запрещают селить зверушек на наших высокоинтеллектуальных квадратных метрах.

Иллюстрация: Екатерина Васина

Однако тема эта стабильно возглавляет рейтинг соседских переговоров во дворе – как и любое научное сообщество, мы постоянно делимся друг с другом последними открытиями.

Кошколюб-философ Г., вернувшийся недавно из Швеции, необычайно успешно выступал на дворовых прениях с докладом о европейских правилах содержания домашних животных. «В Швеции, – рассказывал он с невероятным подъёмом, – ни одно домашнее животное не должно оставаться в одиночестве больше восьми часов. Хозяева кошек должны им обязательно выделить в квартире место, куда можно спрятаться, чтобы у кошечек не было стресса, и где можно поточить когти. Ещё у кошки обязательно должно быть окно, чтобы она видела свет, а воздух, которым дышат животные, не должен содержать углекислого газа сверх оговорённой в законе нормы». На этих словах математик П. (молодой отец двух крайне энергичных близняшек, к тому же живущий в одной квартире с тёщей) вдруг оживился и перебил докладчика тихим вопросом: а не выяснял ли случайно глубокоуважаемый сосед Г., можно ли попросить в Швеции политического убежища с возможностью дальнейшего признания тебя шведской кошкой? Потому что конкретно ему, математику П. – молодому отцу, живущему с тёщей – уже давно необходимо в квартире место, куда можно спрятаться и поточить когти, а в статусе шведской кошки он готов согласиться даже на девять часов сплошного одиночества и вообще приспособится дышать исключительно углекислым газом.

Проходивший в Германии стажировку нанотехнолог С., смертельно боящийся больших собак, с упоением рассказывал о том, как педантичные немцы решили проблему их содержания в городских условиях. Горожанину, решившему там завести собаку бойцовой породы, придется взять специальное разрешение от полиции, купить страховку от нанесения собакой ущерба другим людям, выгуливать её на метровом поводке и в наморднике, а также периодически заставлять животное проходить тесты на агрессивность. После этого рассказа наш общий друг – студент Л., за три года сменивший семь возрастных хозяек съемных квартир и получивший на этом фоне мощный геронтофобный синдром, сказал, что никогда не сомневался в гениальности немецкой нации. И раз уж мы позаимствовали у немцев систему государственных закупок, то нужно быть последовательными и скопировать еще и этот блестящий подход к общественной безопасности. В этом плане закон можно даже улучшить – нужно просто добавить, что часть ограничений распространяется также на мнительных и занудливых пожилых пенсионерок, сдающих своих квартиры студентам. Ну как минимум – тесты на агрессивность и страховка от нанесения жильцам тяжелого морального ущерба.

Изумленная общественность заспорила об открывающихся перспективах домашнего куроводства или квартирного шиншилловедения

Юрист с пятого этажа, отслеживающий все последние изменения отечественного законодательства в области ответственного обращения с животными, как-то цитировал на весь двор один из проектов закона, который должен был вступить в силу летом 2012 года. Тогда власть хотела запретить держать в городских квартирах собак выше 53-х сантиметров в холке, попугаев и поющих птиц, коз, баранов, овец и свиней (даже количество кошек было регламентировано — не больше двух). Изумленная общественность заспорила об открывающихся необыкновенно широких перспективах, например, домашнего куроводства или квартирного шиншилловедения и даже кооптировала парочку пробегавших мимо биологов, пока в дискуссию не вмешалась супруга одного из научных сотрудников, выгуливавшая во дворе ребенка. «Зря иронизируете, – сказала она,  – особенно насчет общественного вреда от птиц. У моей тетки соседи по балкону однажды приютили воробья и укатили на неделю из города. Окна, правда, затянули сетками и оставили открытыми, чтобы птичка не задохнулась. Воробей начинал верещать в пять утра, на его зов слетались птичьи родственники со всего района и устраивали там ток-шоу на полной громкости, перекрывая даже Малахова. Тетка сделала рогатку, чтобы их гонять, но увлеклась и побила соседям все окна».

Короче, законопроект о домашних животных будоражил наше воображение до этого сентября, когда Дума, наконец, решила его отклонить. Но в период законодательных колебаний и метаний кое-кто из нас все же решился на смелый шаг и обрел домашнего питомца, пройдя по тонкому лезвию гражданской сознательности. Моя мудрая филологическая подруга С., например, завела себе домашнюю крысу. Последняя откликалась на кличку «Лариска», ела сыр, смешно шевелила лапками и постоянно норовила выбежать из квартиры. Один раз ей это все-таки удалось, и С., роняя с ног тапки, помчалась за беглянкой в общественный коридор, настигнув ее только у лифта. В этот момент двери лифта кинематографично распахнулись, и из них вышла интеллигентного вида дама, явно пришедшая в гости к кому-то из соседей. Дама замерла и уставилась на крысу, С. замерла и уставилась на даму. Та вдруг восхищенно вздохнула и сказала: «Вот что значит – дом молодых ученых! Исследования идут круглыми сутками! Скажите, а крыса у вас тоже ученая или просто идет как соисполнитель гранта?» Стоит ли говорить, что с тех пор для наивных гостей, задающих неудобные вопросы, в научных сотрудниках у нас стали числиться восемнадцать котов, шестнадцать рыбок, семь попугаев, три паука и один хомячок преклонного возраста.

Мария Ерохина